Историческая справка:
     8 сентября 1941 года началась блокада Ленинграда, в январе 1943 – прорвана, и только 27 января 1944 года полностью снята.
   Погибли 2 миллиона 887 тысяч гражданского населения, включая 400 тысяч детей!
Только на Пискаревском кладбище захоронены около 500 тысяч человек...

 

В немецком городе Аахен, на кровати у окна в больничной палате на двоих, лежал парализованный старик, рядом с ним  сидела пожилая  немка - румяная, вся в кудряшках блондинка, – его жена. По горькой иронии судьбы, в эту же палату попал мой муж. Услышав наш разговор на итальянском языке, старик оживился: «Откуда твоя жена?». Муж ответил, что я русская из Петербурга. «О, я знаю этот город! Раньше он назывался Ленинград. Я там воевал!» - с гордостью заявляет он. Муж, хорошо зная немецкий, преводит, и у меня темнеет в глазах....

Подумать только, спустя 60 лет, я – дочь Гали Потаповой, девочки из блокадного Ленинграда – вижу перед собой одного из тех, кого ненавидела с детства всей душой! Старик пустился в воспоминания о войне и все говорил и говорил по-немецки. Мой муж, зная-понимая-жалея меня, уже ничего не переводил...
Я выросла на рассказах моей бабушки, Анны Потаповой, об этой страшной войне и о блокаде Ленинграда. Именно эти истории врезались мне в память на всю жизнь. Мы часто ездили на Пискаревское кладбище и, когда я бродила с ней между безымянных могил, бабушка говорила, что в любой из них могут быть наши родные, близкие люди. Меня поражало количество этих бесконечных гранитных плит и я оставляла по цветочку на каждой....

Когда началась война, моей бабушке был 31 год... Молодая женщина с двумя детьми – дочь 8 лет (моя будущая мама), сын 3 года и больной муж. У моего деда был порок сердца и на фронт его так и не взяли, он служил в трудовой армии. К концу войны «мужская» половина нашей семьи умерла и их осталось двое.
Бабушка умерла 11 лет назад. Моя мама не любит рассказывать о войне, но мне удалось уговорить ее написать мне письмо-воспоминание. Письмо из Петербурга (Ленинграда) в Италию...

Помню начало войны. Был теплый июньский день: растерянные, испуганные лица людей. Нарушены все планы.

Нас, ленинградских детей, на лето вывозят под Тихвин, недалеко от города, но почти сразу привозят обратно, так как совсем близко начинаются бои за Ленинград. И уже 8 сентября 1941 года наш город был полностью окружен. Кольцо блокады сомкнулось.

По ночам были видны то тут, то там сигнальные ракеты: это либо немецкие шпионы, либо предатели указывали немцам объекты для очередной бомбежки. Таким вот образом были сразу уничтожены городские склады продовольствия. Потом голодные люди приходили на место пожарища собирать землю, перемешанную с сахаром, мукой. Дома все это перебиралось, процеживалось, промывалось.

Нам повезло, так как мама, наученная голодным детством ( революция 1917 года, затем гражданская война), никогда не выбрасывала хлеб, и к началу войны у нас было два мешочка сухарей. До конца дней своих мама не выбрасывала хлеб и сушила сухари. «Выбрасывать хлеб – это грех!»- говорила она.
К бомбежкам мы привыкли. Кругом разрывались снаряды, бомбы. Осколки летели повсюду. Окна домов были заклеены крест накрест ленточками из бумаги, чтобы не вылетали стекла. Наш дом стоял рядом с вокзалом, откуда отправляли военных в Кронштадт и Ломоносов, где стояли корабли. И, когда обстреливали город, люди забегали к нам в подъезд. Многое обсуждалось, но главное – когда же мы разобьем немцев. Всем казалось, что война - это ненадолго, а затянулось на 4 года.

Зимой началось самое страшное: небывалый мороз, голод, нет отопления, нет электричества, нет воды. Был введен комендантский час. С темнотой город замирал. Изголодавшие, обессиленные люди шли на улицу за водой и тут же падали и умирали... Эти кадры кинохроники обошли весь мир.
Ввели хлебные карточки. Детям и иждевенцам выдавали по 125 граммов в день, рабочим – 250 граммов. Помню, в хлебном магазине человека с палкой, на конце которой был вбит гвоздь. Увидев на весах кусочек драгоценного хлеба, он поддел его этим гвоздем и стал жадно есть. У него пытались отнять силой, били, а человек ел чужой хлеб и совсем не чувствовал боли...

По городу начала свирепствовать цинга – болезнь, вызванная недостатком витаминов. Сначала стали опухать десна, а потом, у нас у всех выпали зубы. У мамы, плюс ко всему, в результате болезни открылись раны на обеих ногах.. Передвигалась она с трудом и часто не спускалась в бомбоубежище. Кстати, очень многие оставались в квартирах во время бомбежек. Не было сил, не было страха. А моя мама в 31 год стала инвалидом и до конца своих дней эти  раны так и не затянулись...

В нашем доме на первом этаже была аптека. Люди умирали, не доходя до нее, или прямо на лестнице, а мы так и шагали через мертвые тела. Однажды я заснула сидя за столом, а проснулась от боли: меня за палец укусила огромная крыса. Эти твари неимоверных размеров, ничего и никого не боясь, бегали повсюду.  Но нам, ленинградским детям, не было страшно, весь страх куда-то ушел. Было просто интересно: залесть на чердак и обнаружить неразорвавшиеся бомбы, или сбегать в конец улицы и посмотреть на рухнувший дом... Страх пришел потом, когда мы стали все осознавать, когда стали умирать близкие и родные, когда в квартире из 15 человек осталось только трое...

Мама не хотела эвакуироваться из Ленинграда. Ведь самое страшное было позади: увеличили норму хлеба на человека; приближалась весна, а значит, можно было не думать о добычи дров, варить суп из разных трав. Так хотелось тепла и солнца! Но всех, у кого были маленькие дети, заставляли насильно покидать город.

И вот мы перебираемся с остальными эвакуированными через Ладожское озеро на машинах по льду на Большую землю. А сверху бомбят. Всюду крики ужаса, плач. На наших глазах уходят под лед машины, полные женщин и детей. Вот когда наступил настоящий страх! Очень многим не удалось перебраться на другой берег и дно Ладожского озера усеяно останками людей. Для нас - это была Дорога Жизни (так сейчас называется этот исторический путь через Ладожское озеро), но сколько жизней там погребено...

А дальше товарные вагоны. Раньше в них перевозили скот. Там было еще ужаснее: ехали медленно, пропускали военные эшелоны с солдатами, танками, артиллерией. Добирались до Уфы (Башкирия) не помню сколько недель. На станциях многие меняли свои последние вещи на продукты. Тут же в переполненных вагонах умирали сотни людей... Весь этот ужас стоит перед глазами.
Наконец, добрались до станции Приютово, недалеко от Уфы.

стретили нас хорошо. Всех сразу поместили в школу, принесли ведро меда и много-много огурцов. Мед с огурцом – это было такое лакомство! Потом всех распределили по разным башкирским деревням. Нам дали отдельный деревянный домик с русской печкой, где мы пекли огромные ржаные хлебы. Мама стала работать в колхозе, мы помогали собирать колоски и за это нас кормили. Здесь мы почти не голодали. Когда у мамы немного зажили раны на ногах, она стала ходить за продуктами на базар.

аже зимой, при 40-градусном морозе, по снегу по колено, мама шла пешком 40 километров! Выходить надо было поздно вечером, чтобы к утру быть на месте. Собирались группами, так как стаи волков шли по пятам...

Позже пустили поезд, который был всегда переполнен. Поэтому добирались до города на крыше вагонов, причем надо было успеть пристроиться  у трубы: тогда у тебя больше шансов удержаться и тебя не снесет с крыши на поворотах или не сбросят с поезда промышлявшие там мародеры.

В эвакуации мое образование продолжилось в сельской школе, где все говорили на незнакомом мне башкирском языке. К счастью, дети моментально осваивают чужой язык и я уже через месяц почти все понимала. Правда, процесс интеграции «чужаков» в новой школе проходил гораздо медленнее, чем обучение языку, и часто приходилось отстаивать свои права в кулачных боях.
Через год мама отдала меня в школу в соседнюю русскую деревню. В одном классе были дети с 1-го по 4 класс: сидели по рядам. Писали на газетах между строк и, конечно, пером  №86, а еще было перо  «лягушка», но это в старших классах. Чернила делали из всего, что попало.

Зимой я жила в доме одной доброй женщины. Волков было столько, что они ночью подходили к скотным дворам и загрызали домашний скот. Весной ходила за 2 километра домой, причем ходила в лаптях и ноги постоянно были мокрыми, так как лапти были с дырками. А летом и осенью до первых заморозков – босиком, ведь другой обуви не было.

Однажды, когда мы были в школе, прискакал парнишка на коне и крикнул ПОБЕДА. Радости не было конца. Но тут оказалось, что в Ленинград перебраться непросто – нужен вызов от родственников. И только летом 1946 года мы смогли вернуться в Ленинград. Но это уже другая история. Этот год тоже был не из легких, но мы были уже у себя  дома в родном городе».
Галина Петрова (Потапова)

P.S.
Низкий поклон моей бабушке Потаповой Анне Ивановне и моей маме Петровой Галине Петровне за то, что они научили меня быть счастливой!
Мои родные женщины прошли в жизни через многое. С малых лет у каждой - бесконечные преодоления, совсем недетские потери, физические страдания, наконец... А их ответ судьбе – полное отсутствие страха, уверенность в собственных силах и какой-то неправдоподобный оптимизм. С ними я с детства чувствовала себя защищенной!
Да, я счастливая женщина, еще и потому, что Никто и Ничто не помешало мне быть ею. Меня воспитали так - все в твоих руках. Только б не было войны...
Да здравствуют Ленинградцы!

 

Светлана Петрова, Италия.