Шли месяцы, лето, осень, зима... Зима в тех краях была очень сырая, снега выпадало немного, и дождь шел почти каждый день. Наша одежда вся порвалась, туфли стали дырявыми – что делать, кому жаловаться?
Дни моей работы тянулись медленно, силы иссякали. Я еле стояла на ногах, но работала, чтобы не лишиться талончиков на еду, много раз шла на завод с температурой, под дождем, вся промокшая и дрожащая. Мои ботинки порвались, а те, что нам выдали, были на три размера больше, так, что приходилось накручивать на ноги всякие тряпки, чтобы ходить. Сколько раз я без сил садилась на пол возле мотора, вокруг все кружилось, как карусель. В перерыве я стояла возле батареи, чуть теплой, пытаясь сушить свою мокрую одежду, и видела как с нее испаряется вода. Но приходилось тут же надевать ее снова и, дрожа от холода, отходить, чтобы дать место следующему.
Я не могла работать быстрее, как требовали немцы, за что несколько раз получала по лицу. Один раз я забыла затянуть какие-то гайки, и это выяснилось на сборке мотора. Немец ударил меня ногой в бок своим солдатским сапогом, я повалилась на пол и ударилась головой об мотор, в глазах потемнело… Если бы не Людвиг, не знаю, как бы я доделала работу в тот день.
Вечером я приходила в холодный барак, бросалась на постель и плакала: «Мамочка!»… Это повторяли все, каждую минуту: «Помоги, дорогая мама, выручи!». Это была наша молитва. А когда наплачешься – кто тебе поможет? Мы понимали, что надо быть железными, чтобы пережить все это…
Степень человеческого отчаяния в лагере невозможно объяснить человеку, не пережившему такое. Одна из девушек из наших бараков была беременна и знала, что немцы всегда забирают у пленных матерей новорожденных мальчиков, «будущих солдат фюрера», а девочек, хоть и оставляют, но ненадолго, пока те не подрастут, и затем берут себе в служанки. Случилось так, что родив мальчика, она, чтобы не отдавать его немцам, предпочла тайком от всех бросить ребенка на верную смерть в туалетную яму, а сама пыталась бежать, была схвачена, и больше мы о ней ничего не слышали.
…Несмотря ни на что, я не переставала думать о побеге. Я несколько раз пыталась бежать, через лес, ночью, но разве можно было скрыться, толком не зная куда бежать и где прятаться? Как только наступал день, немцам с собаками не составляло труда напасть на наш след, и нас из раза в раз возвращали обратно, наказывали, но мы продолжали попытки. Часто немцы спускали на ночь собак, которые бегали вдоль проволоки, кусали пленных за ноги и рвали их одежду, чтобы таким образом на следующий день немцы узнавали тех, кто выходил за ограду.
Мы планировали побег и с подругой Ниной: ее знакомая могла достать нам у начальника железнодорожной станции  пропуск с печатью, по которому мы прошли бы на станцию и спрятались бы в товарном вагоне. Мы часто разговаривали с Ниной о нашем плане и мечтали к Октябрьским праздникам уже быть дома. Но этим планам не суждено было осуществиться: во время «тревоги» немцы не разрешали нам работать, то зато потом подгоняли – быстрей, быстрей! Вот я и поранилась, да так сильно, что мою руку спасли только наши женщины в бараке, заставившие меня держать пальцы в кипящем отваре из мыла и лука, который они сделали по какому-то дедовскому рецепту. Потом рука у меня сильно распухала и болела, и о побеге уже не приходилось думать.
Спустя месяцы у нас с Ниной созрел еще один план побега: один из наших пленных, Володя, работал на аэродроме. По его замыслу, мы могли улететь вчетвером с летчиком на одном из немецких самолетов. Для этого нам с Ниной нужно было запереть немца-дежурного, чтобы тот не поднял тревогу, а также, по сигналу Володи, перерезать электропровода, телефонный провод и разбить радиоприемник… Но потом тяжело заболела я, Володя попал в госпиталь, и, в довершение, разбомбили аэродром вместе с нашими надеждами…
И все-таки мы старались подбадривать друг друга, повторяя, что война обязательно скоро закончится, нужно лишь держаться и помогать друг другу. На работе, как бы немцы ни следили, мы прятали важные детали для моторов, выносили их из цеха и выбрасывали подальше, чтобы их никто не нашел.
Однажды был и такой случай: в одно  зимнее утро я шла в цех, несла какую-то деталь, а за ночь выпало много снега и вдоль дорожки стояли большие пушистые сугробы. Убедившись, что поблизости никого нет, я остановилась и написала веткой на снегу: «VIVA N!!»…
Как-то раз в «выходной» я впервые пошла в город. На трамвайной остановке каждый оглядывал меня с головы до ног: на мне была скромная юбочка, жакетик и совсем изношенные туфли, но и у немцев были не лучше. Неожиданно я увидела Нину, которая шепнула мне: «Ты что здесь делаешь?! Думаешь, тебя за немку примут?!». Мы все-таки попытались сесть в трамвай, но немка-кондукторша грубо оттолкнула нас, что-то закричала. Ее глаза из-под очков, казалось, вот-вот вылезут на лоб. Тогда мы сели на следующий трамвай, притворившись итальянками (я уже знала несколько слов и даже изобразила, что рассказываю что-то Нине). Выходя из трамвая мы предложили помочь одной немке донести ее корзину и большой чемодан, та была очень благодарна и согласилась: «Здесь недалеко живет моя сестра, отнесем вещи к ней, в городе опасно». Каково же было наше удивление, когда оказалось, что ее сестрой была та самая  кондукторша из первого трамвая! «Уходите, вы, русские! Это не итальянки!» - кричала она. Тогда я сказала ей: «Не надо быть такими злыми с русскими, они такие же люди, как и вы. Злитесь на вашего Гитлера!» Она подскочила к нам, но мы быстрее закрыли калитку и ушли.
Помню, как-то раз возвращалась в лагерь, я думала про Людвига и мою случайную знакомую, смелую немку Грету, которая потеряла мужа на войне и кляла Гитлера. Я говорила себе: «Значит и среди немцев есть честные люди, те, кто борется за мир, за окончание войны». Людвиг даже купил мне словарь, но не немецко-русский, а немецко-итальянский, какой был. Именно поэтому я узнала несколько слов на итальянском: я выучила их по знакомым немецким словам, которые находила в словаре.
…Перед самым освобождением нас отправили на рытье окопов. Было пасмурно, шел дождь и наши ноги были в воде; грязь, земля прилипала к лопатам и выбрасывать её было трудно, а немцы сверху кричали, угрожая нам. Не знаю, как мы дотянули до полудня, но, когда мы длинной вереницей шли к машине за похлебкой, налетели самолеты. Я, насквозь мокрая, с грязью, стекавшей по лицу, в огромных ботинках, в которых шлепала вода, кинулась к ближайшим домам и встретила там Грету. «Что ты возишься с русскими врагами?» - кричали ей, но она лишь огрызнулась, сбегала в бункер и принесла мне заячью шкуру, чтобы в нее завернуться, и шарфик. Я побежала дальше изо всех сил, с трудом добралась до итальянского лагеря и почти в беспамятстве бросилась на койку Карло. Я дрожала от холода, потом согрела собой свою мокрую одежду, кто-то снял с меня ботинки и укрыл одеялом. Карло вбежал в комнату, он был безумно рад, что я догадалась прийти в его барак. Он предупредил нас, что войска освободителей уже близко и что немцы могут нас, пленных, обманом увезти и уничтожить в газовых камерах перед отступлением. Карло сказал: «Запритесь и кто бы ни стучал, не открывайте и прячьтесь. Но, думаю, - добавил он, - немцы не придут, они немного боятся итальянцев»…
И все же, ни одно лишение и боль, которые я пережила в лагере, не сравнятся с тем, что я испытала, когда мне сообщили о гибели моей семьи… Это письмо было практически анонимкой, подписанной именем «Валя», которое мне ни о чем не говорило.
Когда мне подали белый конверт со штемпелями и моей фамилией, я выронила из рук миску с похлебкой, сердце забилось, руки задрожали. Я пробежала глазами по строчкам: «Дорогая Надечка!...Я была с твоей мамой, тетей и сестрой Галей до последнего часу. Город горел, немцы бежали, в небе над нами низко летали самолеты, обстреливая бегущих. Потом посыпались бомбы, и одна упала на ваш дом…Крик, шум, грохот… Я видела твою семью под разрушенным домом… Ты теперь сирота, Надечка, круглая сирота….». Содержание этого письма я знала наизусть… Я не понимала, откуда теперь брать силы, чтобы пережить все это, как молить мамочку дать мне сил, если ее уж нет на этом свете?!...
Спустя много лет, по окончании войны, так и не смирившись с их гибелью, а, может, лелея какую-то слабую надежду, я обратилась в швейцарский Красный Крест с просьбой отыскать сведения о моих родных. Невероятно, но они были живы, моя мама и сестра все это время были живы! Поверить в это чудо было так же сложно, как и в то, что мне удалось дожить до этого счастливого дня. В 1964 г. с помощью Посольства СССР в Риме, нам с Карло удалось совершить поездку через Москву на Украину, где после 20 лет разлуки я наконец встретила свою семью и девочек, с которыми была в лагере…"

 

Текст составлен Т.Ю.Степановой и Е.Г.Степановой по дневникам Н.В.П.Пессон-Лен.
В тексте использованы фрагменты интервью Н.В.П.Песcион-Лен из репортажа Алессандры Ферраро для Новостной программы области Валле Д`Аоста (телеканал РАИ, отделение в г.Аоста), вышедшего в эфир 22 марта 2008 года в программе «Иль Сеттиманале»