Что могут сделать с 14-летней русской девочкой, оторванной от родных и близких, увезенной из родного Днепропетровска за тысячи километров, три года лагерей и принудительных работ в нацистской Германии?...
Лучшие годы юности Нади Лен прошли в жестокой ежедневной борьбе за выживание, однако трудности не только не сломили ее, но и четко выявили железный характер этой бесстрашной, упрямой девочки, не боявшейся перечить немцам на их же языке, проявлять свой патриотизм и верить в разгром нацистов. Ее дневники, частично опубликованные в этой книге, особенно ценны тем, что написаны сразу после войны, они полны точнейших описаний и заставляют читателя пропускать ее слова через себя, страдать, бороться, верить и надеяться вместе с ней.
Пример Нади Лен – это очередное свидетельство героизма советского народа, героизма многогранного, многоликого, трагического и, в то же время, внушающего неподдельную гордость за людей, из судеб которых сложилась история нашей страны.
Италия стала для Нади Лен вторым домом, благодаря знакомству в лагере со своим будущим мужем, пленным итальянцем Карло Пессион. После освобождения британскими войсками, она, как и несколько других русских и украинских девушек, направилась на родину мужа, где и нашла свой второй дом, но никогда не забывала и не забывает свой первый…
Т.Степанова

«Мы сидели молча, переглядываясь друг с другом. Изредка одна из нас выглядывала в маленькое окошко и тут же отворачивалась с глазами полными слез. Уже три дня мы сидели в тюрьме в ожидании, что нас отправят в Германию, и несмотря на запреты, не переставали махать и передавать воздушные поцелуи толпе людей на улице, которые не уходили ни днем, ни ночью…
Шел 1942 год, и мне было всего 14 лет…
На четвертый день рано утром нам велели собраться и погнали нас в вагоны. Я бежала, спотыкаясь, падала на дорогу с узелками и чемоданом, а немцы подталкивали меня тяжелыми сапогами… Перед тем, как сесть в вагон, я увидела папу, склонившегося к маме; та, бедненькая, видимо,  не могла стоять на ногах. С ними стояла и моя сестра, она тоже плакала. Папе удалось подойти ко мне, мы обнялись и долго всхлипывали, не хотели расставаться. «Как я ни умолял, ни старался их подкупить, ничего не получилось. Пиши, Надюша, пиши, может быть, письма дойдут, а то мы с ума сойдем, - шептал он дрожащим голосом, - и беги, если сможешь, возвращайся домой»…
В воздухе раздался гудок паровоза, вагоны дрогнули. Я посмотрела на папу: он кусал себе губы, чтобы не плакать, как маленький ребенок. Увидела я и мою маму, которая махала мне платочком. «Мамочка! – закричала я изо всех сил, - мамочка дорогая!» В тот миг я увидела, что она упала без чувств. Поезд медленно тронулся, и мы все, пожилые и дети, начали кричать и стучать кулаками по стенкам вагона, бросились на немцев, и если бы те быстро не схватили автоматы и не направили бы их на нас, мы бы разорвали их на кусочки…
Когда я проснулась, многие в вагоне не спали. Одна из моих подруг протянула мне немного хлеба, но я отказалась. «Какая ты глупая, - сказала она, - в Германии не раз будешь крошки собирать, ешь, пока есть что». Это правда, не раз я потом вспоминала этот хлеб… Мы потихоньку пели революционные песни и не прекращали, пока немцы-надзиратели не начинали орать во всю глотку, говорю «орать», потому что немцы не могут говорить вежливо, у них каждое слово – приказ. И все-таки каждую минуту мое сердце сжималось от боли: «Мама, мамочка, когда я тебя увижу, эта земля мне чужая, все, все чужое, когда я вернусь на Родину?»…
Когда мы ехали по Германии, по небольшим городкам с однообразными домиками, мы видели, как немецкие дети кривлялись, показывая нам язык, на что мы отвечали им кулаком. «Эй, немец – спросила я на немецком,– когда во дворец приедем?» (в нашей семье всегда учеба стояла на первом месте, я ходила в русскую школу, изучала французский и немецкий, которые мне потом не раз помогали выжить). Немец усмехнулся и сказал: «Через 3 часа прямиком приедете в свой «дворец».
Много раз наш поезд попадал под бомбежки, и, слыша знакомый гул самолетов, я думала: «Не может быть, чтобы наша Красная Армия не могла разгромить их, придет час расплаты и для них!». Помню, кто-то сказал: «Лучше бы бомбу сбросили на нас, а то в Германии заставят делать снаряды, пушки, самолеты, чтобы потом их направить против наших отцов и братьев, и попробуй отказаться…». Тот человек оказался прав: нам суждено было попасть в лагерь вблизи Брауншвайга, и работать на немцев на Авиамоторном заводе.
На распределительном пункте в бараки нас вел украинец из-под Львова (таких, как он, называли «доброволец»). Когда он проходил возле нас, я закричала: «Продажный! Боишься, чтоб мы не удрали? Мы не удрали, когда были дома, а здесь и подавно не удерем. Я хочу дожить, пока нас освободят, но берегись тогда: бороду заведи с усами – если узнаю тебя, то задушу». В ответ он ущипнул меня за щеку: «Замолчи, рыжая!». Валя тоже потянула меня за одежду: «Замолчи, Надька, глупая, а если тебя сейчас заберут и убьют? И за что?!».
Когда нас распределяли, моя двоюродная сестра и мои подруги, к счастью, попали в группу со мной. Через четыре часа нас привезли в лагерь, где было полно народу. Всю ночь мы разговаривали с девушками, которые находились здесь уже давно, и жадно расспрашивали нас о Родине. В 6 утра полицаи закричали «ауфштайн», нас выгнали из бараков и стали снова распределять по группам. Мы все тряслись от страха оказаться порознь. Первой выбрали Женю, блондиночку, как и я. «Оставьте ее, это моя сестра», - плакала я, прося немца, но он посмотрел на меня, рванул за руку Женю и толкнул ее вместе с другими в машину. Куда их увозили? Кто знает? Забрали и мою двоюродную сестру, и сколько я ни плакала, она не возвращалась.
В первый день на работе нас встретил немец, похожий на палача -  невысокого роста, толстый, розовощекий, с закатанными по локоть рукавами. Возле него стояла его жена, которая повторяла: «Они же совсем молодые, дети, «кляйне киндер». Нам дали огромные резиновые сапоги, в которых я была похожа на кота в сапогах, и тяжелые длинные, почти до полу, резиновые передники. Поначалу мы работали в овощном цеху, но по прошествии недели наши силы стали иссякать – далеко не уедешь на похлебке и кусочке хлеба размером с ладонь, черного, как замазка. Другого не было, ешь или выбрось – для них все равно.
Тогда нас отвели на биржу, где распределяли рабочих. Помню, что в комнате было много столиков, за ними сидели немцы. «Кого звать Лен?...У тебя нерусское имя». «Главное то, – ответила я, – что я родилась в СССР и останусь советской». Переводчица вскочила: «Как смеешь отвечать им по-немецки?» - «Я и без вас обойдусь с такими вопросами» - ответила я.
Потом опять были допросы и расспросы, и, наконец, нам выдали пропуска на Авиамоторный завод, где нам отныне суждено было работать.
Станки были такие высокие, что мы с Валей не доставали до ручки, и даже мастер, видя нас, худеньких и измученных, качал головой. Нас перевели в отделение, где в большущих котлах с кипящей водой промывали готовые детали, красили и закрывали в печку для сушки. В цеху было жарко, везде стоял пар и сильный запах краски, от которого я потеряла сознание. Пришлось им перевести нас в другой цех, туда, где собирали моторы. На каждом моторе работало по 2 немца и 3 иностранца, и на одном из моторов работала и я, закручивала проволокой гайки, затем отрезала проволоку… Проволока была острая, я часто «щипала» себе руки щипцами и ранилась. Многие моторы были облиты моими слезами. Иногда в цеху мне помогал немец Людвиг (он был коммунистом, как я потом узнала), пока ему не пригрозил надсмотрщик. А я, как ни старалась, никак не могла делать все так же быстро, как другие, за что немец кричал на меня и показывал мне плетку.
В 7.30 вечера раздавался гудок, все бросали работу, и садились на скамейку в ожидании. Наш «лагерьфюрер» вел нас в бараки, где через маленькое окошечко нам подавали уже знакомую по прежним лагерям мисочку с жидкой водянистой похлебкой и хлеб, иногда с  кусочком маргарина, иногда с кусочком колбасного фарша. Мы делились со всеми как с сестрами, зная, что впереди у нас неизвестность и что земляки в чужой стране должны защищать друг друга. Если кто-то из наших заболевал, мы все по очереди по ложке наливали этому человеку суп, каждый из своей миски, и отщипывали от своего кусочка хлеба.
Лекарства нам не давали, доктор приходил раз в 15 дней, но мы боялись, что он отравит, так что ничего не принимали. Многие, многие не выдерживали. Часто бывало, что мы, возвращаясь с фабрики, видели на столе письмо – «её забрали в госпиталь». Для нас это значило одно – ее умертвили.
Солому в наших матрасах не меняли, она прела, и в ней заводились клопы и блохи. От их сильных укусов у меня по всему телу выступили прыщи и большие нарывы, от которых я еле ходила. Спать приходилось сидя, положив голову на руки, а потом работать целый день… А ведь мне было только 15 лет!
С каждым днем в лагерь прибывали новые пленные, среди них была девушка Надя, лет 20-ти из Харькова. «Ты, Надя, из Днепропетровска? Значит, мы земляки. Какие вы молодые, неужели и таких забирают в Германию?!» - говорила она. Мы очень подружились с Надей, она стала мне как старшая сестра.
Привозили в наш лагерь и других иностранцев. Так я познакомилась с Карло, итальянским военным, оказавшемся в Германии в 1943 году, который потом стал моим мужем. Он работал со мной в одном цеху, постоянно помогал мне делать мою работу.
В так называемые «выходные» немцы разрешали нам с 12 до 4 часов быть во дворе, так сказать, «свободными». Но это было редко, и если ты возвратился позже или провинился по другой причине, тебя сажали в «холодную» - в подвал, где били до полусмерти. Я испытала это на себе, все было как в кошмарном сне. Нас привезли в «холодную» и начали бить. Потом были допросы, заставляли кричать «Хайль Гитлер», потом опять побои. Нас водили по подвалу с цепями на ногах, как на каторге, иногда выстраивали и били плетками по ногам так, что до сих пор этот крик стоит в ушах. Мы спали на цементном полу, а из еды получали лишь кусочек хлеба и алюминиевую чашечку воды. О том, что случилось,  нам было приказано молчать по возвращении в лагерь, и я молчала, боясь, что мне не поверят. Потом я узнала, благодаря кому меня отпустили: это был Карло, который, прознав у Людвига, куда меня увели, умолил директора завода освободить меня за взятку – шоколад и кофе.

…Шли месяцы, лето, осень, зима... Зима в тех краях была очень сырая, снега выпадало немного, и дождь шел почти каждый день. Наша одежда вся порвалась, туфли стали дырявыми – что делать, кому жаловаться?